Посвящается всем детям, жизни которых отняла Великая Отечественная Война

Шла зима сорок четвёртого. Последняя зима оккупации.

Дым выедал глаза. Казалось, что невыносимая жара сейчас растопит всё тело и оно, как самое обыкновенное сливочное масло, просочиться сквозь землю и исчезнет в её глубине. Горел дом, горели дед с бабкой и маленькая Алеська. Но им не больно. Рыгорка точно знал, что им не больно.

Однажды он уже видел, как застрелили старого Михея и оставили лежать посреди двора. Был мороз, а он лежал и не шевелился. Дед сказал, что Михею не больно, потому что его душа на небесах. Душа, это и есть сам человек, а его тело — это как одежда. Это Рыгорка тоже знал. Значит деду, бабе и Алеське не больно — они уже на небесах. А Рыгорка один. Как же ему теперь одному?

Едкий дым набился в рот и в нос. Стало тяжело дышать. «А вдруг моя душа задохнётся вместе с телом и я никогда не попаду на небо?» — испугался Рыгорка и, размазывая слёзы, принялся освобождать от тряпок потайной лаз. Дед знал, что немцы могут приехать в любой момент и специально показал лаз внуку. Теперь Рыгорка знает, что делать — нужно внимательно послушать, нет ли кого с этой стороны дома, затем выбраться наружу и что есть мочи бежать к лесу. В лицо дохнуло холодным и удивительно свежим воздухом.

Оберштурбаннфюрер Нойберт уловил какой-то странный шум. Посмотрев вниз, он успел заметить, как под самой стеной дома просел и осыпался куда-то внутрь снег. Через расщелину медленно выползла тонкая струйка синеватого дыма. «Как бы стена не рухнула — наверное внутри уже всё в огне, раз снег начал таять,» — подумал оберштурбаннфюрер и на всякий случай отошёл на несколько шагов назад. Внезапно шум повторился и явственно послышалось чьё-то прерывистое дыхание.

Яма под стеной просыпалась ещё сильнее и оттуда высунулась человеческая рука. Нойберт отпрянул назад и выхватил из кобуры парабеллум. Притаившись возле стены, оберштурбаннфюрер стал ждать, что будет дальше. Солдат звать было глупо — можно спугнуть того, кто собирался выбраться наружу. За рукой показалась голова, и наружу вылезло грязное, оборванное человеческое существо.

«Боже — почему этот человек такой маленький?! Может, это злой тролль, вылезший из ада, чтобы наказать меня за грехи?! Вот чёрт — да это же просто мальчишка, просто оборванный и немытый мальчишка. Нервы совсем ни к чёрту! Но как он выжил в доме? Значит, плохо поработали и едва не дали ему уйти», — не опуская парабеллум, Нойберт принялся разглядывать Рыгорку.

Встряхнув от снега Тяпика — старенького плюшевого бельчонка, Рыгорка поднял глаза вверх и… увидел направленный на него пистолет и высокого немца, палец которого лежал на спусковом крючке. Тихо вскрикнув, Рыгорка выронил бельчонка и бросился назад к лазу.

Опустив парабеллум, Нойберт схватил Рыгорку за шиворот рубашки и, повернув лицом к себе, поставил ничего не соображающего от страху мальчика перед собой.

Сердце забилось так сильно, что Рыгорке казалось — ещё немного и оно выскочит из груди. Страх просочился в каждую клеточку, сковал руки и ноги. Надо было бежать, изо всей силы бежать от этого немца, но ужас, подобный ужасу мыши перед заставшей её врасплох змеёй, не позволял мальчику сдвинуться с места.

«Почему я его не убил? Сейчас рассмотрю и застрелю — зачем он мне нужен?» — подумал Нойберт и вновь потянулся к кобуре, но тут его взгляд наткнулся на плюшевого бельчонка, сиротливо лежащего на снегу. «Зачем тут этот бельчонок?» — подумал Нойберт и тут же вспомнил Марту и белокурого карапуза Фрица…

В тот вечер Нойберт приехал из Мюнхена и привёз Фрицу в подарок на День Ангела маленького плюшевого бельчонка. Фриц был в восторге от подарка и целый вечер провозился со своей новой игрушкой.

— Как ты его назовёшь? — спросил Нойберт у сына.

— Бельчонок. Просто Бельчонок, — после некоторого раздумья ответил Фриц.

— Но так не называют. У каждого должно быть своё имя. Вот ты, например, Фриц, мама — Марта. А бельчонок? Ему тоже надо дать какое-нибудь имя, — возразил отец.

— Нет, пускай он будет просто Бельчонком! — настойчиво сказал Фриц…

Тогда стояло лето. Жаркое и солнечное лето сорок третьего. Бавария утопала в зелени и здесь, в родном и знакомом с детства доме, война казалась чем-то далёким и нереальным…

Рыгорка почувствовал, как тёплые жидкие струйки потекли вниз по ногам и сразу же обрёл способность действовать, наконец поборов панический ужас. Размазывая слёзы, он обхватил руками сапоги Нойберта и принялся едва слышно причитать:

— Дяденька фасист, дяденька фасист — не убивайте меня! Дяденька фасист — я слусаться буду, я…

«Чёрт побери, а ведь этот маленький русский здорово похож на Фрица. Такие же голубые глаза и белокурые локоны, если их помыть, конечно! Что он там шепчет? Наверное просит, чтобы я его не убивал. Смышлёный… Фриц тоже был смышлёный. Почему был? Он и сейчас смышлёный», — Нойберт поднял мальчика за плечи и вновь поставил перед собой. Подобрав бельчонка, оберштурбаннфюрер внимательно осмотрел его со всех сторон и, протянув Рыгорке, спросил по-немецки:

— Это твой друг?

Рыгорка внимательно смотрел на Нойберта. Он не понимал, почему немец заинтересовался его игрушкой.

— Как его зовут? — вновь по-немецки спросил Нойберт.

Рыгорка молчал и нервно переминался с ноги на ногу. Нойберт заметил, что мальчик стоит на снегу босиком. «Что же мне с ним делать?» — мучительно думал оберштурбаннфюрер, разглядывая мальчика.

«Убьёт или нет?!» — с ужасом гадал Рыгорка, глядя Нойберту в глаза.

В последнее время Нойберт стал всё больше увлекаться мистикой. Он стал суеверным за эти последние месяцы, когда видел кровь чаще, чем воду и проливал эту кровь сам.

«Боже, а что, если эти свиньи придут в Баварию? А что, если и мой дом вот так же сожгут вместе с Мартой, а Фриц… О, мой Бог, как он похож на Фрица! Пусть бежит к лесу. Если добежит — то и Фриц останется жив, а нет… Он добежит — я его отпущу. А что потом? Потом он всё равно подохнет — с голыми ногами по снегу долго не находишься. Хотя эти русские чрезвычайно выносливы… Может и не подохнет и его подберут партизаны. Тогда это его счастье. А пока пусть бежит», — у Нойберат лоб покрылся испариной от навязчивой мысли о том, что жизнь Фрица зависит от того, сумеет ли русский мальчик добежать до леса. «Но всё же он очень похож на Фрица», — подумал Нойберт и протянул Рыгорке бельчонка.

Дрожащими от холода руками мальчик прижал игрушку к груди и посмотрел на немца.

— Партизанен! Шнель, шнель! Бистро! — крикнул Нойберт и, развернув Рыгорку по направлению к лесу, дал ему лёгкого пинка.

Рыгорка заплакал и отказался бежать. «Наверное боится, что буду стрелять», — догадался Нойберт и, улыбнувшись, демонстративно застегнул кобуру на застёжку:

— Никс шиссен! Партизанен — бистро!

На этот раз Рыгорка побежал. Острый, холодный снег обжигал посиневшие ноги, но мальчик не обращал на это внимания. Он хотел только одного — как можно быстрее добраться до леса. Он ещё не знал, что будет делать дальше, но всеми силами хотел спастись от странных и непонятных людей-фашистов, которые сожгли дом и убили всю его семью.

Автомат безжалостно посылал одну очередь за другой. Вот русский мальчик упал. Вот поднялся, но вторая очередь вновь свалила его с ног. Пауль захохотал от восторга и продолжал стрелять в беспомощно распластанное на снегу тельце. «Это значит — русские убьют Фрица! Но как здесь появился этот идиот?!» — Нойберт с выпученными от ярости глазами подскочил к Паулю и ударил его рукой по лицу.

— За что? — выкрикнул Пауль и, схватившись за щеку, выронил автомат.

— Ты, скотина, чуть не проспал этого русского! Он мог уйти! — теперь Нойберту нужно было как-то объяснить свой поступок.

— Но ведь я его убил?!

— Считай, что тебе повезло, — уже спокойно сказал овладевший собой Нойберт и, в последний раз взглянув на безжизненное, едва различимое из-за расстояния тело Рыгорки, пошёл к стоящим за домом машинам. В это время пламя вырвалось наружу и дом яркой свечой вспыхнул на фоне уже потемневшего, сумеречного неба.

— Говорят, что русские сегодня празднуют Рождество? — уже в машине спросил пожилой капрал Шайнбах.

— Рождество? Это хорошо — мы им как раз рождественские свечи оставляем! — засмеялся Пауль и показал рукой на объятую пламенем деревню.

«Что ж — может быть русские и будут в Баварии. Может они и доберутся до Фрица и Марты. Но это обойдётся им слишком дорого!» — Нойберт угрюмо смотрел на занесённые снегом поля. Сейчас он хотел только одного — убивать и жечь, жечь и убивать, чтобы потоки алой крови смыли в памяти воспоминания об убитом Паулем русском мальчике… Шёл тысяча девятьсот сорок четвёртый год.

Рыгорка очнулся от нестерпимого холода и острой боли. Он попробовал подняться, но не смог — ноги мальчика были перебиты двумя очередями. Снег вокруг был пропитан кровью, но Рыгорка видел лишь чёрное пятно — наступила ночь.

Рыгорка не плакал — холод постепенно отступил и боль притуплялась с каждой минутой. Дотянувшись рукой до лежащего рядом бельчонка, Рыгорка прижал его к груди и посмотрел вверх. В небе горели ослепительно-яркие звёзды. Посмотрев в чёрные глаза-пуговицы игрушки, Рыгорка шёпотом поделился с бельчонком своей сокровенной мыслью:

— Я не задохнулся и знатит тепель попаду на небо — так деда говолил. И ты, Тяпик, тозе попадёс. Мы сколо увидим деду, бабку и Алеську. Там будет тепло и холосо, а все фасисты попадут в пекло. Так деда гово…

Рыгорка не договорил и закрыл глаза, потому что ему нестерпимо захотелось спать.

Тяжёлые белые хлопья неслышно падали на Рыгорку. Они не таяли и часа через два, словно саваном, укрыли мальчика белым, пушистым покрывалом. Казалось, будто сама природа ужаснулась содеянному и, будучи не в силах ничего изменить, хотела всё скрыть.

Шла зима сорок четвёртого. Последняя зима оккупации…

Геращенко Андрей, 1992 г.

Share